Запоздалой данью – собственной немоте. Помаши рукой из окна – и катись открывать Америку…
…там ветер с воды, пробирающий до костей.
Ветер с воды – колыбельная берегу.
Отныне не жив и не мертв, потому что прошит насквозь утренней тенью мачты, шпилем высокой башни, скрученной веткой сосны, мелкой дробью северных звезд; веришь – это не страшно…
Все по-другому, веришь, время жить наяву; все твои сны перекованы, переплавлены в каменный берег, в осеннюю медь, в седую траву, в оскомину раннего яблока; забыты, зарыты в белый и мокрый мох; за сутки пути от моря – до парусов ли? И дышишь едва, но чувствуешь: каждый вдох на губах оседает тонкой горчащей солью.
Все по-другому, знаешь, не хватает руки в руке; слово бессильно, сколько ни переводи бумагу, на Крепостной замираешь столбом и не можешь сделать ни шагу –
это корни растут в мостовую сквозь подошвы стоптанных кед.
Это сентябрь – разбудит, как птичий тревожный крик… Знаешь, мне удалось договориться о главном: когда я умру, то лодочник, добрый старик, отложит весло и оставит меня на камне, стоять на ветру, над тяжелой серой водой, рядом со старой башней; будет светло и тихо,
тогда
пойду на рынок,
куплю простой карандаш,
пуховые варежки на зиму,
стакан брусники.
(Екатерина Перченкова)
Особенно близкое. То ли потому, что я была в Выборге именно в сентябре, то ли из-за общего, здешнего настроения.